Rambler's Top100



Евгений Антипов



ЭКЛЕКТИКА



Часть III. Октябрь




* * * Шел дождь. И никого не трогал. Все штриховал и штриховал все. Он не затем, чтобы потопы, он просто - потоптаться в вальсе. Шел беззаботно, бесполезно: ни темы, ни температуры. Шел без причины и без следствий. Шел просто так. Ему не трудно. По головам, по нервным травам. Он не томился, что один. По стеклам пальчиком слюнявым водил. Шел дождь как дождь - ни бед, ни счастья. Спокойный шел, без синих молний. Лишь заклинанья сочинял он и сипло молвил. Не бухал мрачною мортирой. (В квартирах кактусы и тля). Нелепых не плодил рептилий, не избавлял. Который час, который год о чем он так невнятно мямлил? И все текло. И ничего не изменялось. …Шел дождь. Прошел. Лишь птиц обидел. И ни души, и только слушать, как капельки-самоубийцы дробят хрустальные макушки. * * * Сестра моя, пара! Люблю эту лампу накала, как фрукты - Парис, как девушка - парус, как солнце - глаза, как улыбка - стеклянное please. Да, август - не радость. Коварный, он Гера и змеи. Я - Лаокоон, отчаянный ракурс. И кудри завяли, обвисли. Черно за окном. Безжалостный август. Не полностью без, но иных цезарей не теплей. Ну, царствуй на славу. Последний талант не спасти в сентябре-октябре. Талант и сестерций. …От стаи отбившийся злобный слепой мотылек, бездомный, как сердце, стучится-стучится-стучится лицом о стекло. НАТЮР МОРТ The Boy by Pinturikkio, your face почти случайное. По правилам науки краплак-тригон: бутон, флакон и флейц. Там Йорик без зубов. И близорукий. И ты - закрой. Да не коснется клюв. Начнешь на ощупь, в скобках (ход истории…), закроешь скобку и закинешь ключ. Открой глаза - но не смотри, не стоит. МОРЕ Один огонек, больше нет кораблей. Неблагополучное море во мгле. Какую-то злобу затеяв в ночи, оно подымается, (воздух - горчит), горбы производит, исходит слюною, исходит и мечется, будто слепое. По небу - прожектор. Прожектор, как шов. Прожектор летящее чиркнул, обжег: не птица, другой, не похожий на птиц, летит в черноту. Но, вздыхая, летит. Руками пернатыми делает вширь. Он счастья не ищет и от не бежит: над морем, над волнами, мимо и мимо. А волны - огромны. А море - глубинно. Воздев к небу пальцы, качается в море лишь труп человечий. А может быть, корень. * * * А город, город - в домах термитных. О горе! горе: и там и сям - шаги во мраке. А лиц не видно. И только флаги висят, висят. А воздух - влага. И ветры вепрями терзают флаги. Ускорим шаг, навесим лица с улыбкой крепкою! …Повеселимся хоть кое-как. Иди, отличник, борись - брависсимо - или картинно: сироп-Парис в кудрях античных… Иди, иди себе шагами тихими - под фонари. ПОРОГ Тихо, теперь не мешай, только страничку одну… Вот я в пустыне лежал, не шевелился, - уснул. Кто это вышел большой в крыльях пернатых - шесть штук? Кто? чтоб стоять над душой? Кто? чтобы шествовать тут? Глаз раздвигал - посмотреть мой маслянистый зрачок. (Это ли, Господи, смерть? В сердце - почти не течет). Видит глазами: живой. Крыльями захлопотал, пыль завихрилась. И вот стал выговаривать так: "Эту минутную кто жизнь возжелать не сумел, кто неулыбчивый ртом, тот и глаголом - не смей. Ты не мудрец, ты скорбил. Все было просто, пеняй. Что ты на свете любил? Что ж ты умеешь понять? Ты сам себя обокрал, знавший сей мир наперед. Тот, кто вынашивал крах - грешен. И буквами - врет". Так бормотал второпях. Мысль развивал - и развил, - зло шевелился в бровях, розовым ногтем грозил. Розовым ногтем грозил, зубы разжал. И тогда вырвал мне с корнем язык и босиком растоптал. * * * И звук копыт, и смех химер, и злоба стиснутой Невы, и на коне (и зол вдвойне!) твой Медный всадник без главы. Литературный персонаж одними пальцами дрожит. А ты - беги. Ведь твой вираж, твой бег - осмысленная жизнь. Мычанье ртутных фонарей все про какую-то печаль, а в их удушливом огне деревья, скорчившись, торчат. От фонарей и от домов беги. Беги - не добежишь. Гляди внимательнее, он везде, сосноровский Париж. Бегун, беглец, - наглец! - беги. Тебе от Бога две ноги. Но знай, твой бег в болотной тине: эффектен и неэффективен. * * * Был день из прочих, из трехсот. День, шевелящийся, как сон, как волосы перед грозой. Не судный день был - день простой. И все же, странная пора: злой ворон с криками "ура" прогрохотал, как на парад, и спрятался. Совсем пропал. Был, без сомненья, скрытый смысл. Оторванный осенний лист не падал и не падал вниз. Мерзавец, в воздухе повис. * * * На Елеонской, уставшие, трое уснули. На Елеонской четвертый молился губами. Небо - особенно черным. По небу, как пули, чиркали. Тщетно. И в воду и возле - упали. День занимался, другие и тысячелетья: нормы, реформы, формации, нации. Люди гнали каких-то тиранов. С пророками. Вместе. Сеяли вечное, всякое. Плод их пребудет. …На Елеонской один, что молился, заплакал. Вроде бы все как обычно: и без, и по плану. Вроде бы перевалили, успели. И тут трижды воскликнул алектор. То есть петух. * * * На девятый день Бог придумал грех (а в Эдем саду жил Адам-ребро): дал любовь и смерть, дал перо и бред. Вот, сказал, Река, не пытайся вброд. Жил Адам в саду, был Эдем в плодах. Жить бы там, Адам, до скончанья лет. Бог любил тебя - на прощанье дал даже два крыла. Дважды в Реку - нет. И течет Река, не найти начал. - К черту два крыла и одно перо! Ты любил меня (Бог в ответ молчал), вот твой плод, возьми, и не тронь ребро. …На девятый день Бог придумал грех. Свечи, ладан дал, лепет для молитв. Будет так, сказал. И еще смотрел, как девятый день переходит в * * * Посчитаем званых, не вычитая слуг, - не хватит внимательных глаз: глас призывающий ко столу, это в пустыне глас. Вокруг ни души человечьих масс. Где они, братья и мать? Отыграть свое - вот и min и max. В плюс, как и в минус - тьма. Кому - им, зрителям? - воссиять. Не оставляю слов. И не мелькнет: да минет сия чаша Твоих весов. Единожды родившись кожей на снег, один готов и платить. Но как же, Отче, "один - за всех", если - совсем - один? * * * Оставить дворец, во дворце достаток, считать по дням свой земной остаток, идти на закат по каким-то тропам, а где нет троп, по траве и топям, пройти по ступеням великих магов, поблагодарить, ничего не надо, перед сиреной, перед Селеной, пред всей Вселенной - лишь быть смиренным, отбыть обет, эту альфу-бету, и клад под книгу, и через Лету, босым, и даже одной надеждой питая жажду, в плохой одежде пройти, мой Уллис, почти планету, брать только хлеб, презирать монету, потому что под томик своей Илиады положил семь слитков и бриллианты, (да, дней все меньше, закат все дальше) вперед, так надо, и вот однажды: застыл, как сфинкс, потому что понял - книгу никто не поднял. ЛАОКООН Не ликуйте: тлена блик лег на лики. Зряч, да видит корабли. Помолитесь, вы, которые - на кон подлой волей. У данаев даже конь в поле воин. Верный брат иль первый враг, все молитесь - дивный конь стоит у врат в монолите. …Письмена по небесам: время вышло… Слышу и, закрыв глаза, ясно вижу: полночь; потный топот; медь - спящим в темя; краток крик; и вот во тьме кровь теплеет; город в страшный сон сошел, в краску марев; и пришельцы ваших жен обнимают. * * * Что ты вьешься, черный пудель? Ты его еще получишь, это мясо в тонких нервах. Но - потом. Колыхайся, твердь, как груди. Люди, кони, кучи, кучи. И грибы в цвету от - горизонта - до. Прорастай, поводья, в пальцы, чешуя, покройте ребра. Атлантидам и квазарам чуждый сын: стыть глазам, губам срастаться. Но однажды выйду твердо, и навстречу - день румяный, как язык. По щекам чумазый пепел, из ворот слоновой башни выйду твердо, поплюю и разотру; и увидишь, сучье племя: я, свинцовый барабанщик, в руки палочки - кленовые! - беру. ЭТОТ ДЕНЬ Стой, мгновенье, стой. Восстановим ряд: справа был восток. Там была заря. Слева, там, где лес, над землей завис, извергая блеск, неизвестный диск. …Стоп, секунды, стоп. Этот день настал, и не надо строк, и не ведом страх. Сорок смирных птиц ждут руки моей. Не беру синиц, только журавлей. Семь картавых нот певчие поют. Строго за спиной - юг, надежный юг. …Полдень. В этот миг солнце взяло верх. Солнце, а под ним, в центре, - человек. Это я стою, сын своих небес, весь, как Фауст, юн, и красив, как бес. Был - держал в перстах! - этот день судьбы. Все перелистав, повторяю: был. Сух, седобород, приходил на суд, может быть, - король, может быть, - пастух. Слева, там, где лес, диск шипел. Притих, вспыхнул и исчез. Остаюсь один. Длинная от ног протянулась тень. Вот и все кино. Завершался день. И последний кадр: север сине-сер. Догорал закат. Догорел совсем. * * * То ли город догорел, то ли вечер. Отворите же, Творец, на минуту, дайте им какой-то шанс. Уж - предтеча. Да минует чаши час, да минует. И когда, в конце концов, мир сей новый, будто девичье лицо приукрашен, а не тяжестью меча осененный, чтобы стало: зазвучат песни наши. Пусть посеют что-нибудь, пусть попросят, чтобы в сердце атрибут, чтобы праздник. …Только - красная листва, будто осень, только лапы, только тварь с карим глазом. И, посеяв, не поймут, что посеют, не найдут себе приют птицы-звери, и осудят, и убьют, но воскреснет, и когда-то запоют наши песни. ЕСЛИ рядовой мухе выдрать чернявые ножки и отпустить с богом, полетит, не подозревая. Оседлает ветку или ближайшую лошадь, но скувырнется трагически, рядовая. Затылком об землю, об землю, животом наружу, замельтешит крыльями - целлофан в прожилках, - затоскует смертельно; глаза без зрачков… Лучше вернемся в комнаты: кто там еще прижился? * * * Что, кукушка, тук-тук дробный плач? Или так в дверь мою - прочий звук? Ты, мизинцем, кто там? Кто там, птичья беда? каторжанин какой? тихий? злобный? Кто там? неопознанный, кто? Видишь - сон. И не стой. Крикнуть, веки раскрыть. На столе сто листов копошатся, сто рыб. В каждой рыбе корысть. Кто бубнит? миокард? Крикнуть, веки раскрыть… Только как-то никак. Ты, кто рядом в ночи где-то тут, где-то над - знаю, разоблачил: муза, ты сатана. Этот ритм от копыт. Не пугай, не реви. Будь ты трижды, как был, белым бел, черновик. * * * Телефон ты мой, те- лефон, сколько странных и тем и форм. И какой-то Теноч- титлан… Ночь и только. И ночь темна. Телефон ты мой, те- лефон, фантазер, Даниель Дефо. Все придумано. Лиц- то нет. Лицедействуешь, ли- цемер? Ты паяц, ты подлец в душе, никакой не дворец ушей - пьяный фокусник (на черта вызывает Тено- чтитлан?). …Два луча от УФО в ночи, а темно. Телефон - молчит. Умирать в темноте легко. Телефон ты мой, те- лефон. * * * О чем печаль? Чеканить шаг! Ты одинок, и это шанс свершить свой стих. Сверши их сто! …Но что (………...) свершать? Просты слова, когда листва сорвалась с мест по зову стай. В груди - искрит. Но подойди - один (………...) хрусталь. * * * Не обещай: не доживу до новых драм, до божества и - deja vu - до ноября. Не умирай в быту синиц, не смей, Синдбад. Не покидай своих страниц, не навсегда. И не обманывай, барон, не наплевать. И на свободу в семь ветров не уповай. Пусть не свинец и не сирень, а только счет. Играй на дудочке сирен, играй еще. Работай, труженик, - блистай! безумствуй - без! Пусть книга, да: как ни листай, а смотрит в лес. * * * Как будто предпоследняя страница - полулуна над контуром листвы. Устал Орфей, как городские птицы. Остыл Орфей. Простим ему. Остыл. Печаль темна. И не печаль, а проза. И фонари, как ликторы в ночи. Застыли над - растерянные музы. Умолкли музы. (Музы, помолчим). Он спит, Орфей. И мудрая Паллада не просит жертв. Ты все успел, поэт. Любовь твоя как гелий отпылала, еще чуть-чуть - и нет ее, и нет. * * * Этот сердце - Коломбина. Убит. Электрический камин у любви. Грейте пальцы, кто, прозрачный, продрог, если ваше сердце плачет. (Пьеро!) Если бьется, как рапира, - та-та - грей, пока не утопил, растоптал. Утопить? - оно слепое. Ты грей. Допивай любой без боя! не грех. Кто там, тихий? Белый скальпель один. …Вот камин, еще спиралька гудит. Сердце мчится, скачет в ритмах труда… Все кривляется, о милый дурак. Оторви его руками, закинь. Не рыдай и не ругай: Арлекин. Улыбнись губами в Гоби, в крови. …Дайте гульден. Ничего без любви. Дайте что-то! Хоть фальшивый глоток! Дай нам, Господи, дожить до потом. * * * Все делится на стопы, на пропорции, на каждое "потом" придет "сейчас", дождется ли рассвета, не дождется ли - спокойно догорит свое свеча. И каждый жнец получит, что посеяно. Горит свеча, мечта для мотыльков. Усталые колумбы с одиссеями когда-нибудь достигнут берегов. Гори, свеча, гори. Какая разница. (Земля! веселый мячик на краю). Пройдет любое, оптом или в розницу, пройдет, как в сводке, с севера на юг. И, отмеряя стопы и пропорции (у каждого светила свой маршрут), когда-то - невозможные! - эмоции в обычные страницы перейдут. …Восходит солнце и восходит заново. Очерчен этот круг. Само собой, на всякую трагедию - свой занавес. Закончится когда-то и любовь. И жизнь как жизнь: длиннее ли, короче ли, была ли так себе иль хороша - с крестовой мастью, с цифрой неразборчивой когда-то успокоится душа. ОКТЯБРЬ Какое красок обедненье. В.С. 1. Respice finem. И когда-то - ваш ужас, милое дитя, лак на ногтях продолговатых и неминуемый октябрь. Сочувствую: и vera prima, и краски неба, как нигде - смотреть на раритеты Рима, когда ваш мир осиротел. Фужеров шарм, и шум, и лица, и, обязательно, Париж… И только в северной столице простой июль не повторишь. А что, мой ангел, вы хотели, грядет октябрь. Октябрь придет - за октябрем придут метели. И город этот заметет. В таком заснеженном сюжете вы улыбнитесь, как Катон. Все потеряв на этом свете, изысканность - грустить о том, что не было листвы опавшей, ни парков, ни идиллий в них, что встречи редкостные наши как бы почерпнуты из книг. У вас мечты и нежность птичья - потенциал не сосчитать. Таким влюбленным, романтичным не удается сочетать и ожидание Сирены, и вовремя синиц кормить. Традиционная дилемма. Традиционная, как мир. Да будет так, мой бедный ангел. 29, октябрь и вы - в слезах, как в бриллиантах. И лак на узеньких ногтях. 2. Полетам дальним обучали пернатые своих утят. Трагично их псалмы звучали. И как иначе-то - октябрь. Трагично фонари гудели. А эти-то чего хотят? Чего гудеть, на самом деле? Темно и холодно, октябрь. И эта изморозь на крышах была хронической… Хотя б искру какую-нибудь свыше! Но никакой искры: октябрь. …Был город холодом измучен, на ветках зрели снегири. Я - изучал черты созвучий и перечни из редких рифм, исследовал границы граций, я так искал каких-то слов и семантических субстанций моих ассоциаций: о любви к утраченному лику, о мировых - моих! - печалях… Таких субстанций не возникло. На ветках снегири качались. Был снег. Крупинками, не гневный. Сухой и мелкий. Да простят мою несдержанность: поэмы? Какое к дьяволу. Октябрь. 3. …Ответь, Хабаровск, Минск, ответьте, Гренада, погляди в глаза - заканчивается столетье, а, в общем, нечего сказать. Народы множатся и множат, клонируется лучший скот, прогресс прекрасен, отчего же такая неземная скорбь. Не потому, что "девы лгали", не этот вечный балаган, какого не предполагали (а надо бы предполагать). От нас останутся: музеи, амфитеатры… Не о том. Арктического опустенья никто не ощутит, никто. Минуя цикл колец минойских, - учитель танцев или царь - осколок инородный носишь, и не рассасывается. Случайный в череде формаций (кто тут тиран? кто тут титан?), умеешь только улыбаться на эти бурные дела. …Задумчивый, как агнец Божий, за ручку, с мамой на вокзал… Не суетись, постой, прохожий, я, кажется, тебя узнал. Запутавшись в пространствах энных, иных, философ и поэт, ты помнишь чудное мгновенье? Но он его не помнит, нет. Еще святой, еще не судит за блуд, за преданность, за все, он, занесенный в книгу судеб, лишь тот, который понесет как будто поцелуй в конверте, как будто Прометей с искрой, уже в ином тысячелетьи - такую неземную скорбь. 4. Когда тоска, когда не ясно, кто ты, откуда и куда, когда в душе ни вин, ни красок - садись, читай. А было так. Очнулись птицы; в снах бескрайних девчонки прятали в постель тела со штучками дизайна для поцелуев и страстей; хороший дворник утром ранним качал метлу и тонко пел; перевязав живот ремнями, на службу шел полковник П. С утра все было как обычно. А днем: не жулик, не бандит, среди товарищей приличных ходил один какой-то тип. В глазах остекленел хрусталик; а он ходил, - без адресов - ветрам влюбленным предоставив в кудрях картинное лицо. Уже добив свою бутылку, - в нем нету истины, в вине - великолепную улыбку не демонстрировал. О нет. Рот улыбался крайне вяло, глаза глядели цифрой "ноль". На хлопке мраморном кривлялось крови корявое пятно. Стилет (а можно просто, ножик) сиял в отравленной груди. И капли капали. Он все же на двух уверенно ходил. Медлителен, походкой гордой он перешагивал плетень очередей безалкогольных и остальных очередей. Не презирал - за жизнь, за лживость. Ходил. (Сограждан ужасал). Ходил и на землю ложился - не принимали небеса. Желтел, как горестный китаец. Квартиру, улицу забыл… Теперь ему сто лет скитаться. А то и двести, может быть. ……………………………….. Послушай, бритвой, пистолетом вписав последнее "прости", не выходи ходить по свету. Не выходи. 5. По анфиладам грез и блеска, по анфиладам тел античных ходил с душою неизвестной один артист трагикомичный. Жонглер лица, он ходит, дышит. (И не в мифическом Париже). Среди фарфора и картин он жизнью дышит, наш артист. Бесспорно, в нем плодилось чувство - огонь в глазах его мерцал. Он перед истинным искусством не контролировал лица. Еще он подходил к картине, мучительно мычал слова… Никто лица его не видел - уже он не существовал. Когда он шел, как дождь рассеян, по анфиладам вдоль Невы, скульптуры - узники музея - склоняли мраморные лбы. Беллерофонт в узде Пегаса, роса в ветвях голландской розы… Он ощущал небезопасно какую-то метаморфозу. Послушны два лица квадратных - отличник дружбы и утрат; сколь хрупко скроено: все - кратно! нет слов, ну просто кавардак. …Он вышел вон: кашне - на шею, пощелкал кнопками пальто. Не сделав лишнего движенья, переменил лицо. Потом, пошевелив лицом налево, смотрел: бессмысленно, за так, на проволочных параллелях сгорал естественный закат. Сгорал он, становился уже, реалистический, ненужный. …Артист, тот шел у парапета. Что ищет он на свете этом? О, совершеннейшая тварь! Эквилибрист! И сердца два! Живи, в количестве двоих. И никого в сердцах твоих. 6. В сюжете были измененья - на грани был сюжет. Уж волны близятся, Евгений. (Евгения все нет). …Как режиссерская находка, как вождь велик и прост, Евгений шел прямой походкой через Дворцовый мост. Душой встревоженный, умом не принимая мир, Евгений бы навек умолк. Но в жестах пантомим он закричал (он был смешон): "Ну что же, догоняй!" Однако, всадник не сошел ни с камня, ни с коня. Евгений с бешеной тоской в глаза ему глядел. Но всадник - Медный. То есть, свой у каждого удел. Тот одиноким был и тот. И даже, как назло, - тот, современник-пешеход. (Куда его несло?) Концерты все до одного со стендов посрывав, был ветер лют и сух. А вот земля была сыра. Тот современник был согрет изрядно, раз упал с лиловой мордой набекрень и с кепкою в зубах. И мир был мил. А он был мал в том мире без границ. Он томно морду поднимал и снова падал ниц. Не снился Медный человек ему средь бела дня, копыта, поднятые вверх и медный глаз коня. Он был трезвей иных людей, знал: Медный сей колосс - как все, из бронзы от ногтей и до корней волос. Спал современник. Лютый ветр терпение терял. Вглядись, Евгений, этот век опять не для тебя. …Над утихающей Невой, сутулясь, как Кощей, бродил Евгений сам не свой. Не свой, да и ничей. Но жадно в воду не глядел с Дворцового моста. Устав бродить среди людей, бродить не перестал. И окончательно решив, что всё - как дважды два, Евгений просто будет жить. (Чего желает вам). 7. Кто злое время победил? Кто победил и - невредим? Кто всех главней? всех эполет? Он, гений, генерал-поэт. О гены пищи! О Сатурн! таких плебеи не сотрут. Нетленное уже никто не воссоздаст в плоти… Вон тот дразнил резвившихся дроздов, жизнь обожал не больше слов, свои цинизмы излагал изысканно и так: слегка. Не мизантроп, наоборот, второй восторжен был. И вот собственноручно написал пять тысяч многотонных саг. Четвертый очень горячо любить процесс был обречен чернильных сих перипетий. И был процесс необратим. Неотвратим процесс любви: потомки сберегут их лик. (Лицо - не поцелуй, не стон. Из целлулоида лицо). Что гений нам? Что мы ему? Потомки гения поймут: была у гения звезда - раздал по искорке, раздал. …Мудрец, тот скверно рисковал. Знал, ремесла ступени - в ад; когда тоска в его висках, забвенья розу не искал. Бутыль приемом укротив, он не желал альтернатив. Уж коль взошел в душе пожар, гори, он говорил, душа. Другой на рее средь морей, как флаг, свободою сгорел: где приобрел, там потерял для творчеств веский матерьял. Им Бог судья, - тебе, тому, кто знал печаль до пышных мук. Прости, звезда твоя проста - венец, гвоздика, пьедестал. Талант, питомец-эпигон, весь эпос твой допишет он. Так, все пробелы у страниц мы методично устраним. Устроим тризну. При свечах. Но что прочесть в твоих речах? Ты ключ от счастия точал? Молчишь? Молчи, не отвечай. Молчи логично, милый мой. Ты пел стихи, стихийно пил, судьбу - молчи! - не превозмог, страстей и тех не отлюбил. Та женщина безумий - где? Все улыбаешься в губах? Ты стал бессмертен лишь затем, чтоб не тревожили твой прах. Ты сконструировал себе закон устойчивых основ: осуществляя свой побег, ты обеспечивал свой сон. Ты хитро выполнил свой век. Творец, ты трезвый человек! У всех на свете скорбь своя, ты - возводил ее, ваял. Не сочиняй слова о том, что ты лишь выполнил свой долг, ведь никогда - и никогда! - мир не спасала красота. Как гениально ты сумел златым пером исправить смерть! Ты так блистал в своих листах, канонизированный сам! …………………………………….. Висит созвездье за окном. Как эталон. А предо мной, как эталон, - мой лист простой. Прекрасный и пустой.





    © Антипов Е.

СПб, "Китеж" 2000г.


[ Другие произведения ||Обсудить ||Конура ]


Rambler's Top100