КОНУРА Полиграфа Полиграфыча

Rambler's Top100
главная о конуре обновления читаем с нами косточки книга отзывов почта

наши авторы


читаем с нами

Злобный Ых

Святослав Логинов "Свет в окошке"

Кто-то умирает под ножом хирурга. Кто-то в автокатастрофе. Кто-то - в младенчестве, не успев узнать, что такое жизнь. Кто-то - от старости, проклиная дряхлое измученное тело.

Но все попадают в одно и то же место. И только нихиль, серый и бесплодный, окружает новоиспеченного мертвеца. Нихиль, который ничто и который все.

И будешь ты жить в этом мире среди таких же мертвецов, умерших вчера или тысячи лет назад. Будешь прогуливаться по улицам Города, поглядывая на неприступные стены Цитадели, или же угрюмым анахоретом уйдешь в пустыню нихиля, чтобы никогда не видеть ни одной живой души. Сотворишь себе дворец или низкую грязную избушку с очагом без трубы или же старую свою квартиру. Будешь есть каждый день жареных рябчиков с икрой или черный хлеб с селедкой, пить водку или мускат или же не будешь ни пить, ни есть. Все зависит только от тебя. Ты - мертв. Ты будешь жить, если это можно назвать жизнью, так, как тебе заблагорассудится.

Но лишь до тех пор, пока тебя помнят.

Каждое воспоминание человека, что знал тебя при жизни, - мнемон. Того, кто не знал, - лямишка. Триста шестьдесят лямишек - мнемон, триста шестьдесят дней твоей жизни. Одна лямишка в день - если ты не ешь, не пьешь, не делаешь вообще ничего. А если хочешь что-то сделать... Омолодиться - несколько десятков мнемонов. Построить себе квартиру - может, и больше, в зависимости от фантазии. Можешь не делать сам, а заказать другому - картину или дворец, клюквенную настойку или книгу. И за все надо платить, даже за воздух - одну лямишку в день. Ты можешь прожить тысячи лет на воспоминания других людей, если ты святой или великий мерзавец. Можешь умереть через несколько дней, если остался одинок и забыт перед смертью. А можешь пожить какое-то время, год, два или пятьдесят лет, на воспоминания родных и близких, пока не придет их черед появиться в этом мире. Но если рассыплются серой пылью нихиля даже последние дорогие сердцу безделушки, то это - Знак. Знак того, что твое время истекает, рассыпается так же, как рассыплешься и ты, если утром следующего дня не останется в твоем кошеле ни одной монетки.

И стоит перед тобой выбор: потратить весь свой капитал сразу или же растягивать его на годы. Искать умерших ранее друзей и родственников или забыть всех. Прожить долгую вторую жизнь или сгореть в одой яркой бессмысленой вспышке...

Но если бы знали вы, еще живущие, как тяжело умирать во второй раз... Помните нас, люди! Пожалуйста, помните!

Последний роман Святослава Логинова - не столько фантастический, сколько философский. Он - о боли умирающих во второй раз. Мертвые живут в наших сердцах - это не метафора, это буквально. Пока человека вспоминают, он существует. Когда его забывают, он исчезает или, в лучшем случае, превращается в безмозглого призрака. Так - в романе. А как в жизни?

Нового романа Логинова романа с интересом ожидали многие. Последовавшая за блистательным "Многоруким богом далайна" совершенно провальная "Черная кровь" (в соавторстве с Ником Перумовым) привела книголюбов в недоумение. Чего ждать от, безусловно, талантливого писателя, не знал никто. Но он, на мой взгляд, полностью восстановил свою репутацию.

Читать текст нужно в обязательном порядке. Именно такие романы выбивают почву из под ног снобов-критиков, презрительно морщащих нос при слове "фантастика". Именно это - Литература с большой буквы. Прочитайте - и вспомните умерших. Они нуждаются в этом.

Жанр: философская фантастика
Оценка (0-10): 8+
Ссылка: Fenzin


Цитаты:

Шаг и ещё шаг... и ещё длинный мучительный шаг. Боль ввинтилась в правый бок, прошлась по рёбрам, отдала в руку. И сразу понадобилась палка, а то ослабевшие ноги не удержали бы его, и осел бы Илья Ильич прямо посреди тротуара. "Осёл осел... нечего было дураку выпендриваться... вздумал удаль показывать. Перед кем? Ну, ничего, главное до скамейки добраться, а там отсижусь". Шаг и ещё шаг... Вот и скамейка. А боль, как назло, утихомирилась и вновь безмятежно понаивает в правом боку.

Сел.

Немного отдышаться, и можно дальше ковылять. Только сначала - отдышаться... Навстречу пешеход - тоже ходок хоть куда. Ноги враскорячку и при каждом шаге норовят подогнуться. Не понять - он свою коляску катит или она его тянет за собой. Но друг без друга они двигаться явно не смогли бы. Гордая мама вышагивает позади, любуется самостоятельным сыном. "Сколько же тебе времечка, коллега, - годик уже стукнул или ещё покуда нет? Но ходим мы с тобой на равных, только у тебя всё впереди, а у меня уже за плечами".

Малыш замер, приоткрыв рот с единственным проклюнувшимся зубом, уставился на лицо Ильи Ильича. Вот уж есть чему удивляться - сидит дедушка, весь серый, в морщинах... руки трясутся. На такого и взглянуть страшно. Кощей Бессмертный, вот он кто... А вернее - смертный Кощей.

Через силу и сквозь всколыхнувшуюся боль Илья Ильич выдавил улыбку. И мальчишка немедленно засиял в ответ своим зубом, заулыбался, как умеют улыбаться только младенцы, лишь недавно начавшие осваивать это непростое искусство. От усердия его даже качнуло, и коляска немедля поехала вперёд, увлекая косолапого водителя. Переступая широко и развалисто, он всё же обернулся и на прощание одарил Илью Ильича новой восторженной улыбкой. Мама прошествовала следом, не покосив и взглядом в сторону сидящего старика.

"Сейчас отдышусь и пойду дальше.

Какое пойду - пошаркаю. Вон на асфальте буквы - каждая вдвое против моего шага - аэрозольным баллончиком нарисованы. Весь город перемазали, сволочи. Раньше бы за такое мигом в кутузку загремели, художники, раздрабадан их так... Что там написано-то?

"Анюта, любимая, спасибо!" Господи, да ведь я напротив роддома сижу, это какой-то счастливый папаша расстарался аршинными буквами! Тогда, конечно, такое по-человечески понимать нужно. Вон ещё один куролесит под окнами, ишь, как выкаблучивает... и в руке - сотовый телефон. Это он что, серенаду никак по телефону поёт? И верно, поёт. А жена небось у окошка стоит, тоже с телефоном, слушает и вниз смотрит, как суженый на радостях джигу выплясывает. Или что они сейчас пляшут - ламбаду, что ли?

А вообще - странный народ. Им теперь карманный телефон весь мир заменяет. Я, помню, когда Илюшка родился, на третий этаж по водосточной трубе полез. Милиция снимала. А тоже в отделение не забрали, люди и тогда с понятием были.

Вот оно как вышло с Илюшкой-то. Я Илья Ильич, и он Илья Ильич. И все в роду, как говорил отец, тоже Ильи Ильичи... были. Не вернулся самый младший Илья из далёкой африканской страны Анголы. Чуть не тридцать лет уже, а вспоминается каждый день. "Родина не забудет вашего сына" - так, что ли, говорил военкоматский майор в тот недобрый день. И верно, не забыла. Пенсию платят не только свою, но и за потерю кормильца. А потерю единственного сына чем возместить? Сказали - "Несчастный случай, с кем не бывает, мог и у самого дома под машину угодить". О том, что в Анголе идёт война, в ту пору люди если и знали, то лишь из вражеских голосов, и потому беда приходила в дома особенно нежданно.

Встал со скамейки, качнулся к краю тротуара, поднял руку. Машина, как и предвидел, немедля остановилась. Это мордоворота ещё не всякий посадит, некоторые боятся, а старика почему не подкинуть?

- Куда, отец?

- В Лахту.

Присвистнул, оглядел костюм, сшитый четверть века назад.

- Далековато... За сороковник довезу.

Надо же, по-божески... Туда не меньше полтины должно быть.

Поехали.

"Жигулёнок" вывернул на Приморский проспект, слева за лентой Большой Невки желтели клёны Елагина острова. Мысль о том, что зелёными он их больше не увидит, казалась совершенно нереальной.

- Тут куда?

- Налево. Вон, у подъезда останови.

Подкатил с лихостью к самым ступенькам. Наклонил голову, вывеску читает: "Хоспис" - ага, понял! Вишь как в лице переменился.

Илья Ильич достал сотенную бумажку - Родина не забывает тех, чьих сыновей она угробила, - протянул водиле.

- А других нет? У меня сдачи не наберётся...


Апеллес улучил момент и с левой руки рассёк вторую бровь Свамбо. Впервые в рычании чернокожего послышалось что-то напоминающее боль. Даже далёкий от бокса Илья Ильич понимал, что теперь греку достаточно выждать время, пока противник ослабнет, а затем попросту добить его. Впрочем, дожидаться, покуда Свамбо ослабнет, можно было неограниченно долго. Руки Свамбо продолжали работать с неутомимостью паровозных шатунов, и хотя лишь один удар из десятка достигал цели, но это были удары сокрушительные, способные оглушить носорога, а не то что человека. И наконец, несмотря на всю свою ловкость, Апеллес тоже пропустил хук, заставивший его покачнуться на враз ослабевших ногах.

- Руби!.. - вопил сосед Ильи Ильича. Положение немедленно переменилось. Теперь Свамбо добивал грека, а тот уходил от града ударов, каждый из которых оставлял вспухающий рубец. И, наконец, Апеллес окончательно сломался. После очередного хука он согнулся, закрыв кулаками лицо и уже не стремясь уйти от ударов. Свамбо, глухо рыча, с размеренностью машины лупил кастетом в голову, намереваясь добить почему-то ещё не упавшего олимпийца.

- Работай! - ликовал сосед.

Апеллес пошёл кругом на подкашивающихся ногах. По всему было видно, что сейчас он рухнет без малейшего толчка, но Свамбо обрушил ещё один мощный удар в темя согнувшегося атлета. В этот удар он вложил всю свою страшную силу, это был коронный, завершающий аккорд, после которого возможны только аплодисменты восхищённых зрителей. И, конечно же, ради такого удара Свамбо раскрылся, тем более что противник был уже считай что мёртв. И в это мгновение кулак грека снизу ударил в незащищённое горло. Илье Ильичу почудилось, что даже сквозь единодушный вопль толпы он слышит хруст, с которым бронированный кулак дробит хрупкую гортань.

Сосед захлебнулся собственным визгом.

Секунду Свамбо ещё стоял, и за это время Апеллес пружинисто распрямился и не дал сопернику упасть самому, чудовищным ударом в челюсть швырнув негра на пол. Затем, пошатываясь, отошел в дальний угол и принялся равнодушно ждать, когда его объявят победителем.

- Вот тебе и один к пяти! - озадаченно пробормотал Илья. - Кто-то сегодня наверняка переедет в Отработку.

- Подстроен результат, что ли? - хмуро спросил отец.

- Нет. Ты же видишь, как он его свалил. Этот удар не запрещён, но просто не принято так бить. Весь сбор от этого матча лечение вряд ли оправдает. Видать, действительно у них дело на принцип пошло.

- Поганые у них принципы, - сказал Илья Ильич. - Зачем ты меня сюда привёл?

- А для того, чтобы ты посмотрел, как здешние старожилы удар держать умеют. А ведь эти по сравнению с ассирийцами, что на стенах стоят, - щенки. А тебе вздумалось такого со стены сшибить. Хочешь, пройдём в раздевалку? Там куча спарринг-партнёров мается. С любым можно договориться, что ты ему за полста лямишек в морду дашь. И не просто кулаком, а со свинчаткой. Если с ног собьёшь, он тебе деньги в двойном размере вернёт. Вот только никто ещё на этом деле не обогатился. Тут и исходные данные, и тренировка, и искусственно завышенный болевой порог. Понял теперь, против кого выступать приходится?

- Понять-то понял. Но я вот думаю, а ежели под ремни, когда руку бинтовать начну, пяток мнемонов положить и этаким кастетом твоего спарринг-партнёра перепаять... как думаешь, на ногах он устоит? Ежели вломить ему на всю сумму...

- Ты с ума сошёл! - сказал Илюшка.

- Я всего лишь исхожу из специфики местности. Если здесь нет ничего, кроме мнемонов, то и бить следует мнемонами.

- Икнуть не успеешь, как в Отработку улетишь.

- Или окажешься на стене.

- Да нет, если даже и собьёшь стражника, на тебя в ту же секунду вся их мощь обрушится. Понимаешь, в ту же секунду. Запаздывание у них две десятых, это уже много раз проверялось. Тут даже с ракетным ускорителем до гребня долететь не успеешь.

- А если бить будет один, а прыгать - другой?

- Даже если другой успеет вспрыгнуть, его скинут прежде, чем он успеет помочь своему товарищу. Уж с ним-то никто не станет церемониться, и запаздывания тут не будет.

Илья Ильич, не поднимаясь с места, глянул в сторону ринга, откуда служители выносили тело Свамбо. Никаких признаков жизни заметить в нём не удавалось, так что пришлось верить на слово, что негра вылечат и через год Апеллес снова встретится в чемпионате с неубиваемым соперником. Диктор по местной трансляции торжественной скороговоркой вещал, что греческий атлет обещал, став чемпионом, часть призовой суммы перечислить на лечение чернокожего варвара. "Иначе на будущий год мне не с кем будет боксировать!" - с восторгом повторил он слова Апеллеса.

"Рекламный трюк, - неприязненно подумал Илья Ильич. - Чемпионом ему ещё стать нужно, во второй полуфинальной паре тоже небось не кисейные барышни встречаются".

Потом он сказал главное:

- А другой, когда он на стене окажется, не должен своему товарищу помогать. Он должен стать в ряды защитников Цитадели и товарища вниз спихнуть. Вот и весь секрет.

Илюшка долго молчал, потом заметил:

- Ты этого утром не сказал.

- Ну не всё же сразу.

- Я так не хочу. Погано это. Это всё равно что стрелять по территории, где свои могут быть. Или то же самое, что раненого оставить унитовцам. Понимаешь, запредел это.

- Другого способа я не вижу, - сказал Илья Ильич. - Ты же не собираешься систему ломать, ты в неё вписаться хочешь. Значит, принимай её законы. Вот как на этом матче: бей и не думай, что кулак свинцом одет.

- Н-да... - протянул Илюшка, - ты, папаня, даёшь! Я хотел тебе правду жизни показать, а получилось, что ты мне показал.

- На том стоим.


А чем ещё заняться покойнику? Лучшее спасение - работа, но её нет, а мысль о развлечениях не вызывает ничего, кроме тошноты. Мудрое спокойствие музеев сейчас не для него, ревущее безумие спортивных и гладиаторских арен - тем более. Суматоха маскарадов, надуманные проблемы театральных постановок, абстракции публичных диспутов (и такие есть!) - всё кажется ненужным и звучит фальшивым диссонансом.

Такое и в прошлой жизни бывало, хотя там никогда не винил себя в чужой смерти, разве что однажды, когда сдуру не выгнал с работы вечно пьяного чикировщика и того в конце концов придавило упавшим стволом. Официально он тогда отделался лёгким испугом - выговором и депремированием, тем более что алкоголиком должен был заниматься мастер. Но на сердце было скверно, и, чтобы излечиться, Илья Ильич часами бродил по болоту, продираясь сквозь ракитник и заросли чистотела.

В Лимбо не росло непролазных кустов и трав, осыпающих брюки дождём цеплючих семян, тут можно шагать в любую сторону, и благодетельная усталость обещает явиться не скоро. Остаётся простор для медленных, тяжёлых мыслей, что так удачно изгонялись гнусом и паутиной, которая, если вовремя не сбить её взмахом руки, налипнет на глаза, губы, нос... в результате приходится тереть грязную физиономию немытыми ладонями, а потом мыться тёмной водой медленного лесного ручья, постепенно возвращаясь к жизни. В Лимбо есть только нихиль, душа здесь остаётся наедине с собой и в одной себе должна искать силы для обновления.

Какая глупость, он всего лишь вовремя не подумал о ближнем - и вот человека нет! Причём это уже второй раз. И если с тётей Сашей он был новичком, дурнем, ничего не понимающим в загробной жизни, то сейчас обязан был сообразить, что раз мамаша-убийца явилась сюда, то, значит, Анюта стоит на грани развоплощения. Мог, обязан был предложить помощь, даже не зная о проклятых тридцати мнемонах. Так ведь нет, сглотнул похотливые слюнки и ушёл, расхваливая себя за целомудрие и не думая, что лишил девчонку не только жизни, но и любви, пусть не настоящей, а куцей, загробной... хотя бывает ли ненастоящей первая любовь?

Теперь мучайся, старикашка, терпи молчаливый взгляд совести. Хорошо тем, кто в убогости своей верует в господа. Они точно знают, что такое хорошо и что такое плохо, всё это решено за них и записано в дряхлых книгах. Плохо называется грехом, хорошо - праведностью. Праведники будут замаринованы в райской скуке, грешники зажарены в аду. К тому же для грешников существует надежда, что любой грех может быть прощён безудержным милосердием божьим. Спросить бы Анютину мамашу, простится ли ей убийство младенца, наверняка сказала бы, что грех отмолен. Крестик-то у неё посреди декольте болтается, а вот душа давно где-то потеряна, и милосердие господне, заменившее совесть, тому очень поспособствовало. А тут - сам большой, сам маленький, не на кого переложить груз, стой лицом к лицу со своим грехом.

В прежней жизни Илье Ильичу не раз приходилось слышать ханжески-удивлённое: "О каком грехе вы говорите? Вы же неверующий, значит, никакого греха для вас нет: воруйте, убивайте, распутничайте... Главное для вас - в милицию не попасть".

Обычное дело, всякий меряет других по себе. Привыкнув к мысли, что на небесах сидит грозный надсмотрщик, добропорядочный христианин перекладывает на бога ответственность за собственные поступки и искренне полагает, что если бы не божий запрет, он непременно стал бы насильником и убийцей. Что же, ему виднее, быть может, он и станет. Насильничать, убивать, грабить - характерно для рабов, которым вдруг перестала грозить плётка. Рабы божьи в этом смысле не являются исключением. А человеку неверующему приходится быть человеком самому, без помощи божественных кар. Единственный его помощник - совесть, без которой вполне может обойтись благопристойный христианин.

И ещё от греха удерживает грех.

В грехах мы все - как цветы в росе,
Святых между нами нет.
А если ты свят - ты мне не брат,
Не друг мне и не сосед.
Я был в беде - как рыба в воде,
Я понял закон простой:
Там грешник приходит на помощь, где
Отвёртывается святой.

Грех - это поступок, за который нас мучает совесть.

"Помилуйте! - возопит христианин. - А если у человека совести нет? Вон, Анютина мать выбросила новорождённого младенца на мороз, и ничто в душе не дрогнуло, она что - безгрешна?" Да, безгрешна. Спросите её саму, и она подтвердит, что если грех и был, то давно прощён. Для её поступка в русском языке есть другое слово: "преступление", - жаль, что закон не сумел дотянуться до убийцы. А если бы младенца, по несчастью, заела свинья, то не было бы и преступления, ибо для свиней законов не написано и преступать им нечего. Это было бы злодеяние. Свинью, совершившую такое, зарежут без суда и закопают подальше от глаз людских. Но никто не назовёт свинью ни грешницей, ни преступницей.

Так они и стоят рядом - три понятия справедливости: грех, преступление, злодеяние. За грех человек карает себя сам, за преступление наказывает закон, за злодеяние - обычай. А для бога места нет, бог и справедливость - понятия несовместные, так что зря религия пытается подгрести понятие греха под себя.

Человек, раз в жизни испытавший благодетельные муки совести, уже не станет бездумно творить что ни попадя, прошлый грех стоит на страже, сохраняя чистоту души. А святой подобен невинному голубку, которому неведомы жалость и доброта. Биология давно знает это; заприте в одной клетке двух волков - они подерутся, но побеждённый останется жив. А возьмите голубка и горлицу, тех, что, по наивному уверению песенки, никогда не ссорятся. Святая невинность не знает греха, и дело кончится убийством слабейшего, причём убийством медленным и жестоким, ибо крошечным клювиком несподручно убивать. И никто не вспомнит о жалости, жалость и сострадание доступны лишь тому, кто знает вкус крови.

Благословен будь спасительный грех!

 



Другие рецензии>>


конура
  Тенета - конкурс русской сетевой литературы   Сосисечная   Кот Аллерген   Газета вольных литераторов   Арт-ликбез от Макса Фрая   Лев Пирогов  

Попытаться найти : на


Rambler's Top100

           ©Конура Полиграфа Полиграфыча, 2001